«Что получил?» – не лучший вопрос после школы: психолог о том, как обсуждать оценки с ребенком
Многие из нас привыкли думать, что школьная оценка – это универсальный показатель в жизни ребёнка. Она будто бы очень многое говорит о личности школьника, его прилежности, навыках, накопленных знаниях. Но так ли это на самом деле? Порой висит дамокловым мечом над уже взрослым и давно закончившим школу человеком ёмкая и давно не актуальная характеристика: «Да это же тот бестолковый троечник из параллельного класса», «Наша Анечка отличница, у неё всю жизнь всё на пятёрки!». Психологи утверждают: далеко не всё в этом вопросе столь однозначно.
Как на самом деле стоит расценивать и обсуждать школьные отметки ребёнка, почему даже самые честные дети могут скрывать свои оценки от родителей и о чём может говорить неуспеваемость, в беседе с корреспондентом Амур.инфо объяснила клинический психолог, гипнолог, кандидат технических наук, старший преподаватель кафедры стартовых и технических ракетных комплексов Амурского государственного университета Валерия Сердакова.
— Валерия, расскажите, пожалуйста, с какими проблемами чаще всего к вам обращаются клиенты? Как в целом вы выстраиваете свою работу с ними?
— Я работаю со взрослыми, родителями и детьми. Основные темы, с которыми ко мне обращаются, тревожность, неуверенность в себе, потеря внутренней опоры, сложности в отношениях, раздражение и агрессия, нарушения сна, психосоматические симптомы, переживание утраты и ощущение, что человек перестал радоваться жизни.
Что касается детей, то тут я работаю с тревожностью, страхами, неуверенностью, замкнутостью, сложностями адаптации, нарушениями сна, эмоциональными и поведенческими реакциями. Но в детской терапии я почти всегда смотрю шире самого симптома: на отношения в семье, школьную нагрузку, значимые события и эмоциональный фон взрослых.
Мне близок краткосрочный подход. Я не сторонник искусственно удерживать человека в терапии, если его запрос можно решить быстрее. Как правило, значимые изменения замечаются уже после одной-двух встреч. Именно поэтому я считаю себя психологом краткосрочной терапии. В работе для меня особенно важны конфиденциальность, научность, бережность и принятие. Мне хочется, чтобы рядом со мной человек чувствовал: его не осудят, не обесценят и не будут заставлять соответствовать чьим-то ожиданиям.
— А как вы пришли в психологию – это было спонтанное желание или давняя мечта?
— Мой профессиональный путь начался совсем не с психологии. Я родилась и выросла в Благовещенске, одиннадцать лет проучилась в одной школе. Ещё в десятом классе выбрала техническое направление. Мой отец – энергетик, и техническое образование казалось логичным и надёжным выбором.
Сначала я поступила в АмГУ на специальность, связанную с ракетостроением, затем продолжила обучение в Московском авиационном институте. Окончила специалитет по направлению «Проектирование, производство и эксплуатация ракет и ракетно-космических комплексов», получила квалификацию инженера. После института меня приглашали работать в структуру Роскосмоса, но я вернулась в Благовещенск. В моей жизни остались преподавание, научная деятельность и ракетно-космическая отрасль.
Однако постепенно меня всё больше стал интересовать человек: почему мы понимаем что-то разумом, но продолжаем действовать по прежнему сценарию? Почему тело иногда реагирует на то, о чём человек старается не думать? Почему одни и те же события одних ломают, а другим помогают стать сильнее? Так я пришла в психологию, а затем – в клиническую психологию и гипнотерапию. Это не стало отказом от моего инженерного прошлого. Наоборот, техническое образование во многом сформировало мой стиль работы. Я привыкла анализировать систему, находить причинно-следственные связи и не ограничиваться поверхностным объяснением симптома.
Один из первых случаев, который особенно укрепил меня в выборе профессии, был связан с психосоматикой. Человека около пяти лет беспокоили ощущение кома и жжения в горле. После работы с внутренней причиной в гипнотерапии симптом ушёл. Конечно, один случай нельзя превращать в универсальное обещание результата. Но для меня это стало важным подтверждением того, насколько тесно связаны психика и тело. И сегодня я могу сказать, что инженерное мышление помогает мне быстро увидеть структуру проблемы, а психологическое образование – работать с ней бережно и без давления.
— Очень любопытная у вас специализация – гипнолог. Наверное, к гипнологу обращаются в каких-то специфических ситуациях?
— Нередко человек формулирует запрос очень просто: «Со мной вроде бы всё нормально, но я устал так жить», «Я хочу снова радоваться», «Хочу чувствовать себя спокойнее», «Я всё понимаю, но ничего не могу изменить». За такими словами часто стоят годы внутреннего напряжения, привычка подавлять эмоции, жить ради других и не замечать собственных потребностей.
И в тех случаях, когда человек уже многое понял на уровне логики, но его тело и эмоции продолжают реагировать по-старому, как раз полезна гипнотерапия. Например, человек понимает, что опасности нет, но всё равно испытывает тревогу; знает, что имеет право отказать, но каждый раз чувствует вину; хочет расслабиться, но внутренне всё время находится в состоянии готовности к угрозе.
Гипноз – это не сон, не потеря сознания и не подчинение чужой воле. Человек слышит специалиста, сохраняет контроль и может остановить процесс. Это состояние глубокой сосредоточенности, в котором становится легче работать с автоматическими реакциями, образами, воспоминаниями и убеждениями.
При этом гипнотерапия нужна не каждому. Сначала необходимо понять запрос, состояние человека и возможные ограничения. Если я вижу симптомы, требующие консультации профильного специалиста или психиатра, я обязательно рекомендую обратиться к соответствующему врачу. Психологическая работа не должна заменять медицинскую диагностику, особенно когда речь идёт о боли, нарушениях сна или выраженных изменениях поведения.
— А что, по-вашему, самое сложное в работе психолога?
— Самое сложное – не просто услышать жалобу, а понять, что за ней кроется. Один и тот же симптом у разных людей может иметь совершенно разные причины.
За тревогой может стоять страх потерять контроль, болезненный опыт, внутренний запрет на ошибки или многолетняя жизнь в напряжении. За раздражением – усталость и невозможность открыто сказать «нет». За неуверенностью – не отсутствие способностей, а привычка оценивать себя чужим взглядом.
Иногда мне достаточно быстро удаётся увидеть причинно-следственную связь, но даже тогда важно не торопить человека и не навязывать ему своё объяснение. Настоящее изменение происходит не тогда, когда психолог всё понял за клиента, а тогда, когда человек сам увидел свою внутреннюю систему и почувствовал, что теперь может действовать иначе.
— И с детьми работа строится так же? Или там всё несколько сложнее?
— С детьми работать не столько сложнее, сколько тоньше. Ребёнок не всегда может сказать: «Я испытываю тревогу», «Мне страшно вас разочаровать» или «Я устал соответствовать ожиданиям». Он сообщает о своём состоянии через поведение, тело, сон, слёзы, агрессию, замкнутость или отказ от учёбы. Поэтому работа с ребёнком часто предполагает взаимодействие с родителями. Не для того, чтобы найти виновного, а чтобы понять, какие изменения в семейной атмосфере помогут ребёнку. Иногда взрослые приходят с просьбой «исправить поведение» своего чада, а в процессе выясняется, что ребёнку прежде всего необходимо почувствовать безопасность, принятие и право не быть идеальным.
Для меня важно, чтобы ребёнок не ощущал себя проблемой, которую взрослые привели «ремонтировать». Он должен понимать: с ним не что-то не так – ему просто сейчас трудно, и рядом есть взрослые, готовые помочь.
— Кстати, об этом. Начался учебный год, снова стала актуальной тема домашнего «разбора полётов» после уроков и, конечно, обсуждения оценок. Как считаете, оценивание оценок очень серьёзно влияет на школьника?
— Если первое, что ребёнок слышит, переступая порог дома, – «что получил?», постепенно у него может сформироваться ощущение, что взрослым прежде всего важны его результаты, а не он сам. Даже если родители спрашивают об этом из заботы, ребёнок может услышать другой смысл: «Чтобы мной были довольны, я должен принести хороший результат». Тогда оценка перестаёт быть обычной обратной связью по конкретной работе и становится мерой собственной ценности.
Особенно тяжело это воспринимают тревожные, чувствительные и ответственные дети. Они начинают бояться не самой двойки, а выражения лица родителей, разочарования, критики или сравнения с другими. Иногда ещё до возвращения домой ребёнок мысленно репетирует разговор и думает, как избежать конфликта.
Дом должен быть местом, где ребёнок сначала возвращается в отношения, а не сразу попадает на «вторую смену». Лучше начать с простых вопросов: «Как ты?», «Ты устал?», «Что сегодня было интересным или трудным?» Дать время поесть, отдохнуть и переключиться – и только потом спокойно поговорить об учёбе. Оценки обсуждать можно и нужно. Вопрос не в самом обсуждении, а в том, чувствует ли ребёнок за этим интерес и поддержку или контроль и оценивание его личности.
— Выходит, ребёнок может скрывать свои оценки от родителей, опасаясь отсутствия поддержки с их стороны? Что в таком случае делать взрослым?
— Чаще всего ребёнок скрывает не саму оценку – он пытается избежать реакции на неё. Ложь в такой ситуации нередко становится защитой от стыда, крика, наказания, сравнения или родительского разочарования. Ребёнок может думать: «Если я скажу правду, мама расстроится», «Папа опять назовёт меня ленивым», «Меня лишат всего», «Со мной не будут разговаривать». И тогда между честностью и эмоциональной безопасностью он выбирает безопасность.
Одна скрытая двойка ещё не говорит о том, что в семье плохие отношения. Но если ребёнок регулярно боится рассказывать о трудностях, родителям стоит задуматься: безопасно ли ему приносить домой не только успехи, но и ошибки?
Когда правда выяснилась, важно сначала сохранить контакт. Можно сказать: «Мне неприятно, что ты скрыл оценку, но спасибо, что сейчас рассказал. Давай поймём, чего ты боялся и как решить ситуацию». Это не означает разрешить ребёнку обманывать. Границы и последствия должны быть, но унижение не учит ответственности – оно учит лучше скрываться. Чем безопаснее ребёнку говорить правду, тем меньше у него необходимости лгать.
— Значит ли это, что при таком подходе ежедневные вопросы об оценках – это лишнее?
— Нет. Всё зависит от тона, частоты вопросов и реакции взрослого на ответ. Если родитель интересуется, выслушивает и предлагает помощь, это поддержка. Если каждый разговор превращается в допрос, сравнение или лекцию, ребёнок воспринимает это как контроль.
За чрезмерным вниманием к оценкам иногда скрывается тревога самого родителя: страх, что ребёнок не поступит никуда после школы, не станет успешным, не оправдает ожиданий. Иногда родители бессознательно пытаются через достижения ребёнка подтвердить собственную состоятельность или компенсировать то, чего не получили в своём детстве. В результате ребёнок несёт домой не только свой дневник, но и родительский страх за его будущее. Учёба становится способом сохранять спокойствие взрослых.
Здоровая поддержка соединяет две вещи: разумные требования и безусловное принятие. Ребёнку важно знать: «Родители могут быть недовольны моим поступком, но они не перестают любить и уважать меня». Полезно спрашивать не только: «Какую оценку ты получил?», но и: «Ты понял тему?», «Что получилось?», «Что было трудно?», «Нужна ли тебе помощь?» Тогда внимание смещается с цифры на процесс обучения и самостоятельность ребёнка.
— Как же тогда взрослому максимально адекватно и для своего ребёнка, и для себя обсуждать с ним школьные отметки? Особенно плохие…
— Прежде всего взрослому стоит проверить собственное состояние. Если родитель очень зол, лучше не начинать разговор немедленно. В состоянии раздражения мы часто говорим не о конкретной оценке, а выносим приговор личности: «Ты ленивый», «Тебе ничего не нужно», «Из тебя ничего не получится». Гораздо полезнее придерживаться простой последовательности: факт – причина – решение – поддержка. Например: «Я увидела двойку по математике. Давай разберёмся, что произошло. Ты не понял тему, не успел подготовиться, растерялся или тебе сейчас вообще трудно учиться? Что мы можем сделать, чтобы исправить ситуацию?»
Важно отделять ребёнка от его поступка. Не «ты безответственный», а «два задания остались несданными». Не «ты глупый», а «эту тему ты пока не понял». Слово «пока» здесь особенно важно: оно оставляет возможность научиться. Не стоит сразу обесценивать переживания фразами «Подумаешь, двойка» или «Нечего расстраиваться». Для ребёнка эта ситуация может быть значимой. Лучше сказать: «Я вижу, что ты расстроен. Оценка неприятная, но она не определяет тебя. Давай подумаем, какой один шаг можно сделать».
Обсуждение должно завершаться конкретным и посильным планом: попросить объяснение у учителя, повторить одну тему, выполнить пропущенное задание, составить режим подготовки. Ребёнку нужна не длинная нотация, а ощущение, что проблема решаема, а взрослый остаётся рядом.
— Ну а если дело не в конкретной оценке, а в учёбе вообще? Вдруг ребёнок испытывает учебное перенапряжение, усталость и потому стал учиться хуже?
— Учебное перенапряжение не всегда выглядит как усталость. Иногда ребёнок становится раздражительным, плаксивым или агрессивным. Иногда, наоборот, замыкается, становится безразличным и говорит, что ему ничего не нужно.
Родителям стоит обратить внимание на следующие изменения:
- ребёнку стало трудно засыпать или он часто просыпается ночью;
- по утрам перед школой появляются головные боли, тошнота или боли в животе;
- в воскресенье вечером резко ухудшается настроение;
- снизились концентрация и память, хотя раньше таких проблем не было;
- ребёнок постоянно откладывает задания, плачет над уроками или боится допустить ошибку;
- неожиданно упала успеваемость;
- пропал интерес к тому, что раньше радовало;
- ребёнок стал избегать школы, одноклассников или конкретного учителя;
- после занятий ему требуется слишком много времени, чтобы прийти в себя;
- появились навязчивые движения, тики, изменения аппетита или постоянные жалобы на самочувствие.
Один признак ещё не означает серьёзную проблему. Важны продолжительность, сочетание симптомов и то, насколько они мешают обычной жизни.
Первое, что могут сделать родители, – спокойно поговорить с ребёнком, не начиная беседу с обвинений. Второе – оценить режим сна, отдыха, питания и общую нагрузку. Иногда ребёнок не ленится, как это называют взрослые, а действительно истощён. Третье – связаться с учителем и выяснить, что происходит в школе: нет ли конфликта, травли, страха отвечать у доски или трудностей с определённым предметом.
При постоянных физических жалобах важно обратиться к педиатру, чтобы исключить медицинские причины. Если тревога, нарушения сна, отказ от школы или эмоциональные срывы сохраняются, стоит подключить детского психолога.
Особенно серьёзно нужно относиться к высказываниям «я не хочу жить», «лучше бы меня не было», самоповреждениям и резким изменениям поведения. В такой ситуации помощь специалиста нужна незамедлительно, а при непосредственной угрозе жизни необходимо обращаться по номеру телефона 112.
Главная мысль, которую мне хотелось бы донести до родителей, вот какая: школьная оценка – это информация о конкретной работе ребёнка, а не характеристика его личности и не прогноз всей его жизни. Успеваемость можно исправить. Гораздо важнее сохранить отношения, в которых ребёнок не боится прийти к родителям и сказать: «У меня не получилось, помогите мне».
Автор: Евгения Земцова
